Общественная активность быстро растет, а петербургская журналистика входит в эти новые времена в состоянии упадка и депрофессионализации.

В этом и пикантность момента. Социальный спрос на сильную и живую систему информирования непрерывно увеличивается, это примета наступивших десятых годов, а со стороны традиционных городских медиа предложение все то же – как будто на дворе стоят по-прежнему гнилые нулевые.

Понятно, что рынок возьмет свое, и спрос будет удовлетворен. Но перед этим петербургский журнализм должен будет пройти через очень острые ситуации, да еще и с заметными шансами вообще остаться на обочине процесса. Слишком далеко зашел упадок и слишком глубока депрофессионализация.

В чем этот упадок? В том, что местное телевидение смотрят меньше, чем федеральное. И в том, что если не размер аудитории, так уж влиятельность и престиж местной печати куда меньше, чем федеральной (а в тех федеральных изданиях, где есть петербургские страницы, уровень этих страниц ниже, чем московских, что безусловно чувствует публика). И только в нише интернет-медиа петербургские проекты соперничают с московскими более или менее реально. Но у этого сектора вообще особая логика.

Еще важнее тот факт, что отставание петербургских медиа от столичных росло на фоне упадка самих же столичных, терявших в последние 10 – 12 лет не только престиж, но и аудиторию, за исключением опять же интернет-изданий. А на прочих участках петербургский упадок шел еще быстрее, чем там.

В болезнях петербургского журнализма нет ничего специфически местного. Болезни те же, что и всюду. Но они глубже, чем в Москве и во многих центрах провинции. Сегодняшний Петербург не просто самый большой и самый богатый провинциальный город России, но еще и самый заскорузло провинциальный из наших мегаполисов, умудрившийся отстать в общественном (в том числе и журналистском) смысле от какого-нибудь Екатеринбурга, Челябинска и других городов поживее нашего. Вот этой дремучестью мы нынче и интересны.

Упадок нашего журнализма имеет форму и содержание. Сначала о форме. Форма – это депрофессионализация журналистского корпуса. Причем каждый из его отрядов депрофессионализирован по-своему.

В городе еще работают журналисты, чья профессиональная карьера началась в эпоху Брежнева и которые помнят стандарты советской журналистики, по-своему достаточно высокие и жесткие. Многие ли соблюдают их сейчас в своей повседневной работе? Немногие. Нет мотива.

Продолжает работать и часть тех, кто пришел в журнализм на рубеже 80-х – 90-х годов, на пике его влиятельности и популярности, когда общество захотело, чтобы его лицо радикально изменилось и сразу же нашлось достаточно людей, готовых выполнить эту работу.

К этому журналистскому призыву имею честь принадлежать и я. Наше сообщество пережило несколько кризисов, из которых первый – уже в середине 90-х. С теми или другими потерями мы их преодолевали, но, как ни суди, высшие наши достижения уже позади. И сам состав поредел, в том числе и по причинам, о которых – дальше. Очень сомнительно, что любой из оставшихся в строю даже и в самых благоприятных условиях сделает больше, чем сделал в той неповторимой атмосфере, что была 20 лет назад.

Те, кто пришел в профессию в 90-е годы, малочисленнее предыдущего поколения и к тому же получили меньше возможностей себя выразить. Постигшие их разочарования складываются в синдром «потерянного поколения». Навыки, которые они успели приобрести, очень скоро оказались не нужны, и сегодня в большой доле уже утрачены. И опять же, очень многие просто бросили дело, оказавшееся неперспективным.

Ну, а поколение пришедших в нулевые годы уже и откровенно слабее всех предыдущих практически по всем пунктам. Оно не виновато. Начав медиа-карьеру в эпоху конформизма, оно просто соответствует своему времени, с его культом малознания, малокомпетентности и малокреативности. Исключения есть. Но их немного, и они только подтверждают правило.

Притока деятельных и неробких в те годы почти не было. А ведь без них тот перелом в журнализме, который вот-вот будет затребован, осуществить нельзя. Значит, этот перелом будет сопровождаться резким обновлением кадров и еще более резким изменением соотношения сил на медиа-поле.

Это – вероятное (и достаточно близкое) будущее. А сейчас имеем то, что имеем. И можем спросить себя – почему? То, что медиа в нулевые годы посерели – понятно. Время было такое. Но было ли неизбежным настолько же резкое ослабление качества и такая глубокая дезорганизация журналистского корпуса?

Ведь бывает, что люди работают, держатся за свои места и поддерживают деловые навыки даже и в условиях достаточно невыигрышных. Многие профессиональные сообщества сохраняют себя и в бездарные эпохи, чтобы с приходом благоприятных времен тут же раскрыть свой потенциал. С сообществом петербургских (да и в целом российских) журналистов этого не случилось.

Причин несколько, но все они сводятся к тому, что в постсоветскую эпоху у нас были ликвидированы или вовсе не успели возникнуть типичные мотивации, побуждающие одаренных людей стремиться именно в журналистику, а попав в нее, выкладываться в полную силу.

Западных журналистов можно разделить на два слоя. Во-первых, это честолюбивая молодежь, для которой журнализм – просто первая ступень в общественной и политической карьере. Именно о них там шутят, что журналистика – великолепная вещь, при условии, что ты не задержишься в ней слишком долго.

Эти кадры удовлетворяют свою тягу к риску, путешествиям, необычным ситуациям, обзаводятся житейским опытом и связями на самых разных этажах, в меру сил приобретают известность, и благодаря всему этому получают отличные стартовые позиции в политике, в негосударственных или государственных структурах, в культурных институциях, в бизнесе и во многих прочих сферах. Выбор очень широк, и есть ради чего стараться стать успешным журналистом. Эта работа – хорошая инвестиция в будущее.

На фоне этого спектра возможностей exit-strategy нашего журналиста, тем более, если он не москвич, а петербуржец, очень скромна. Госслужба, пиар, джиар, иногда – шоу-бизнес. Вакансий для журналистов в этих сферах сейчас далеко не так много, как было в недолгую эпоху вольностей и открытых возможностей 90-х годов, а само по себе журналистское прошлое на этих новых позициях дает теперь куда меньше очков, чем тогда. Если взглянуть трезво, то выгоднее начинать карьеру сразу на вышеперечисленных местах, не предваряя ее никакой журналистикой, которая окажется, скорее всего, просто потерянным временем.

Но перспективу потерял и другой слой журналистов – ориентированных на то, что эта профессия для них основная. Именно на нее они сделали главную свою житейскую ставку, надеясь на карьеру, приличный доход и убедительный общественный статус.

Корпус кадровых журналистов и менеджеров, образующих костяк крупных западных медиа, рассуждает именно так, и в целом их надежды оправдываются. Правила игры в медиа-бизнесе устоялись. Трудовые законы – надежные. Сильный и добросовестный работник может довольно уверенно смотреть на годы, а то и на десятилетия вперед, рассчитывать на достаток и надеяться на карьерный рост в своем или в конкурирующем медиа.

У нас все не так. Ничего подобного не сложилось ни в захватывающие 90-е, ни в нудные нулевые. Между теми и этими годами тут как раз полная преемственность. Работа среднего журналиста так и не стала хотя бы среднеоплачиваемой. Это само по себе могло бы сделаться главной профессиональной проблемой, и не сделалось только из-за того, что главная проблема – вообще в невозможности строить долгоиграющие профессиональные планы и сохранять сколько-нибудь надежный общественный статус. Медиа у нас возникают, исчезают и претерпевают полные кадровые обновления вовсе без логики или почти без логики, а просто по прихоти владельцев или лиц, к ним приравненных. И этим кувырканиям нет конца.

Феномен безответственного нанимателя, готового сначала набрать, а затем вдруг выставить на улицу десятки, а бывало и сотни журналистов, возник сразу же после перехода от социализма к капитализму и полностью сохранился до сего дня. Этот обычай быстро усвоили и государственные медиа. Повальные чистки личного состава устраиваются там при каждой очередной победе одного враждующего клана над другим.

Рядовые журналисты, менеджеры среднего звена, а в значительной доле и топ-менеджеры, живут в постоянной готовности остаться без рабочего места и источника существования. И этот постоянно действующий фактор производит не менее разрушительное и деморализующее действие, чем цензура, зависимость от властей и прочие прелести, которые то накатывают, то откатывают, и как раз сейчас вынуждены будут пойти на убыль. Эволюция привела к тому, что в статусе петербургского журналиста соединились самые невыигрышные стороны статуса чиновника и статуса маргинала. От журналиста-середняка ждут услужливости и бездумия чиновника, обеспечивая в награду за труды общественным положением где-то чуть ниже продавца из универмага, хотя, возможно, и чуть выше дворника-гастарбайтера.

Поскольку эта деградация статуса продолжается уже без малого два десятка лет, почти целую профессиональную жизнь, то маргинализация и депрофессионализация корпуса петербургских журналистов зашли настолько далеко, что уже трудно сказать, что вероятнее в новые времена – какое-то оживление нынешних городских медиа или же полное их вытеснение параллельными медиа в интернете, которые будут работать по другим принципам, делаться по большей части новыми людьми и вообще будут мало похожи на медиа прежнего типа, включая даже и существующие сейчас интернет-проекты.

Ответы на эти вопросы будут быстро. Скорость происходящих в стране и городе событий растет. Попытки действующей нашей журналистики обойти все новое и несанкционированное по касательной все менее терпимы массовым потребителем. В любом случае, упадку журнализма приходит конец, даже если кто-то к нему притерпелся, а то и чувствует в нем себя как рыба в воде. Ну а уж кого наша медиа-ситуация заставит позвать – врача или патологоанатома – выяснится достаточно скоро.

jourdom.ru